ПРАЗДНИК ДЕТСТВА

РОЖДЕСТВО ХРИСТОВО

Как встречали Рождество Христово маленькие Сережа Дягилев, Володя Набоков, Слава Добужинский, Костя Веригин, юный Саша Вертинский и молодой отец Александр Бенуа.

 

 

Набоков писал о детях, которые жили на рубеже
XX века: «Русские дети моего поколения и круга ода- рены были восприимчивостью поистине гениальной, точно судьба в предвидении катастрофы, которой предстояло убрать сразу и навсегда прелестную декорацию, честно пыталась возместить будущую потерю, наделяя их души и тем, что по годам им еще не причиталось». К счастью, у нас остались воспоминания и рассказы. Cегодня их читаешь как добрую рождественскую сказку.

 

Сергей Дягилев

Недурно

 

В своих мемуарах мачеха всемирно известного импрес- сарио Елена Дягилева так описывала первое Рождество вместе со старшим сыном ее нового мужа:
«Мне хотелось непременно, чтобы Сережа не подозревал даже приготовлений к елке, и это отлично удалось. Ему сказали, что в гостиной открыты форточки и потому туда нельзя ходить. Когда же свечи были зажжены, двери открыли и Сережа вошел в гостиную, я забежала вперед, чтобы видеть его вход и проследить за первым его впечатлением. Как сейчас вижу его фигурку в синем костюмчике, со штанишками по колено, в коротеньких носочках, в туфельках, с выпяченным вперед животиком и заложенными за спину ручками. В такой позе он остановился почти на самом пороге, серьезно оглянул сверкающую огнями елку, бросил быстрый взгляд на игрушки, расставленные кругом нее, и спокойно произнес: “Недурно”».

 

Мстислав Добужинский

Золотая лошадка

 

Художник вспоминает, как делал елочные игрушки. Эх, если бы они сохранились!
«Многие елочные украшения мы с папой заранее готовили сами: золотили и серебрили грецкие орехи (тоненькое листовое золото постоянно липло к пальцам), резали из цветной бумаги корзиночки для конфет и клеили разноцветные бумажные цепи, которыми обматывалась елка. На ее ветках вешались золотые хлопушки с кружевными бумажными манжетами и с сюрпризом внутри. С двух концов ее тянули, она с треском лопалась, и в ней оказывалась шляпа или колпак из цветной папиросной бумаги. Некоторые бонбоньерки и украшения сохранялись на следующий год, а одна золотая лошадка и серебряный козлик дожили до елки моих собственных детей».

Александр Бенуа

Большой ребенок в Париже

 

В 1896-1898 годах Александр Бенуа жил в Париже с женой и маленькой дочкой. Ему было 26 лет, два года назад он впервые показал свои картины на выставке. Отец прислал ему немалую сумму — 100 рублей — на украшение елки и подарки. Молодой художник отправился в модный универмаг Bon Marchе:

«В те годы дирекция именно этого большого магазина и именно на Рождество превосходила самое себя в смысле изобретательности и в смысле мастерства, с которым были расположены игры, игрушки, украшения и проч., занимая почти весь нижний этаж. В центре же его вертелся, качался и кривлялся колоссальный, со сказочной пестротой наряженный Полишинель, и один вид этого нашего давнишнего любимца, как бы царившего над всем этим мило- чепушистым миром, производил на нас чарующее впечатление. Мы были «в гостях у Полишинеля», это он — длинноносый, двугорбый, с улыбкой до ушей — приглашал нас не скупиться и набирать с прилавков все то, что нам нравилось! Чудесный шум стоял тогда в воздухе Bon Marchе — не то что нынешний оглушительный рев громкоговорителей и сатанинских джазов. Над гулом толпы и тогда плыли музыкальные звуки, но они происходили от бесчисленных заводных органчиков и коробочек, нехитрые мелодии которых переливались одни в другие, создавая в общем пре- лестную, тихо струящуюся волшебную симфонию».

Владимир Набоков

Маленькая ложь

 

В «Других берегах» описывается одна маленькая ложь во спасение:
«По английскому обычаю, гувернантка привязывала к нашим кроваткам в рождественскую ночь, пока мы спали, по чулку, набитому подарками, а будила нас по случаю праздника сама мать и, деля радость не только с детьми, но и с памятью собственного детства, наслаждалась нашими восторгами при шуршащем развертывании всяких волшебных мелочей от Пето. В этот раз, однако, она взяла с нас слово, что в девять утра непочатые чулки мы принесем разбирать в ее спальню. Мне шел седьмой год, брату шестой, и, рано проснувшись, я с ним быстро посовещался, заключил безумный союз, — и мы оба бросились к чулкам, повешенным на изножье. Руки сквозь натянутый уголками и бугорками шелк нащупали сегменты содержимого, похрустывавшего афишной бумагой. Все это мы вытащили, развязали, развернули, осмотрели при смугло-нежном свете, проникавшем сквозь складки штор, и, снова запаковав, засунули обратно в чулки, с которыми в должный срок мы и явились к матери. Сидя у нее на освещенной постели, ничем не защищенные от ее довольных глаз, мы попытались дать требуемое публикой представление. Но мы так перемяли шелковистую розовую бумагу, так уродливо перевязали ленточки и так по-любительски изображали удивление и восторг».

Александр Вертинский

Глупый и нежный

 

Семья будущего поэта жила в Киеве очень скромно, но ужин перед окончанием рождественского поста накрывали вкусный:
«В семь часов подавали ужин. На первое был украинский, или, как его называли, гетманский, борщ. Подавали его в холодном виде. Был он, конечно, постный, без мяса. Приготовленный на чистом подсолнечном масле. В нем плавали «балабушки» — маленькие шарики из молотого щучьего мяса, поджаренные на сковородке, потом маленькие пельмени, начиненные рублеными сухими грибами, потом маслины и оливы, потом жареные опять же в подсолнечном масле небольшие карасики, вывалянные в муке. Еще к борщу подавались жареные постные пирожки с кислой капустой, или с кашей, или с грибами. На второе была огромная холодная рыба — судак, или карп, или щука. Потом шла кутья. Рисовая кутья с миндальным и маковым сладким молоком в высоких хрустальных кувшинах и взвар, или «узвар», из сухих фруктов, и еще компот из яблок, чернослива и апельсинов. Что это был за ужин! Нельзя было оторваться от него! В столово потрескивал камин, за белыми оледенелыми стеклами окон, разрисованными китайскими причудливыми узорами мороза, смутно качались деревья в саду, седые и мохнатые от инея и снега. И я, маленький, глупый и нежный,

но уже поэт — писал:
И в снегах голубых за окном,
Мне поет Божество!»

Константин Веригин

Елка и Mitsouko

 

Парфюмер русского происхождения оставил мему- ары «Благоуханность», в которых события своей жизни сравнивал с современными им ароматами: «Прошли годы. Я посвятил себя парфюмерии, и вот тут-то, изучая шипровые ноты духов, я был и удивлен, и обрадован, открыв в них почти полностью всю аро- матическую гамму рождественской елки. Особенно ярко и характерно выразилась она в знаменитых духах этой ноты, а именно в Chypre от Коти, Mitsouko от Герлена, Crepe de Chine от Мийо, Fruit Vert

от Флореля и Rumeur от Ланвен. Во всех них замеча- тельно ярко передана шипровая светящаяся и теплая душистость, такая знакомая нам от рождественских праздников».